Образ поэта-пророка в лирике А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова

Александр Сергеевич Пушкин и Михаил Юрьевич Лермонтов… Два великих поэта Золотого века русской литературы. Такие разные и, в то же время, схожие в своем желании словом служить Отчизне. Именно в тех стихотворениях, где поэты рассуждают о назначении поэзии, появляется образ поэта-пророка. У Пушкина в этом плане можно выделить стихотворения “Пророк”, “Арион”, частично “Эхо”. У Лермонтова же – “Поэт”, “Пророк”, “Есть речи…”.
Важно отметить, что у обоих поэтов есть программное стихотворение с одинаковым

названием – “Пророк”. Здесь наиболее ярко выделяется образ поэта. В чем сходство и в чем различие этих стихотворений? Типичен ли образ пророка в лирике знаменитых поэтов?
Обратимся к стихотворению А. С. Пушкина. Оно было написано в 1826 году, после расправы с декабристами. Именно в это время гневная и горькая книга пророка Исайи (часть Библии) оказывается близка поэту. Видя “народ грешный, народ, обремененный беззакониями”, пророк приходит в отчаяние: “Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство?” Далее Исайя рассказывает, что к нему явился Серафим (ангел высшего чина), который касается “уст”
его и “очищает от грехов”. Голос Господа посылает его на землю раскрывать истину людям, ибо “огрубело сердце народа сего”, “доколе земля эта совсем не опустеет”.
Библейская легенда лишь в общем своем значении отражена в стихотворении. пушкинский герой НЕ осквернен язвами нечистого общества, а угнетен ими. Пробуждение его, превращение в пророка подготовлено состоянием героя: “Духовной жаждою томим”. В библейской легенде акцент сделан на картине нравственного падения народа, глухого к добру. У Пушкина же большое внимание уделено непосредственно пророку. Его преображение развернуто в сюжете, внимание сосредоточено на том, как человек становится пророком. После преображения пушкинский пророк лежит в пустыне, “как труп”.
Идея библейской легенды – наказание народа, отступившего от добра. У Пушкина – другая идея. В чем же смысл образа поэта-пророка у Пушкина, опирающегося на библейскую легенду, но и отступающего от нее?
Стихотворение начинается с чуда оживления одинокого и усталого путника. “Пустыня мрачная” озаряется явлением Серафима, который в действиях своих энергичен и стремителен. Путник же не только бессилен – его путь бесцелен. Шестикрылый Серафим является “на перепутьи” как спасение от незнанья дальнейшего пути. Действия Серафима поначалу осторожны, бережны:
Перстами легкими, как сон
Моих зениц коснулся он…
…Моих ушей коснулся он…
Но последствия этих “нежных” прикосновений полны драматизма:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы…
Путник обретает зоркость, уши его “наполнил шум и звон”. Так начинается страдание. В человека входит весь мир, как бы разрывая его своей многозвучностью:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Для человека теперь нет тайн – он открыт всему. Это прекрасно, но и тяжело. Освобождение от грешной человеческой природы рождается страданием, доходящим до оцепенения. Человек обретает качества более древнего, чем он, мира: зоркость орлицы, мудрость змеи (то есть многих поколений)… Но этих мучений мало, чтобы стать пророком:
И он мне грудь рассек мечом
И сердце трепетное вынул,
И угль пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Чтобы стать пророком, по мнению Пушкина, нужно отрешиться от трепетности чувств, от сомнений и страха. И так тяжки эти преображения, так непохож путник на себя прежнего, что лежит в пустыне, “как труп”. Лежит еще и потому, что качества пророка уже есть, а смысла, цели еще нет. Цель дается волею Всевышнего:
Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
Мы привыкли к метафоричности слова, но если вернуть ему первозданное значение, то миссия пророка прекрасна и тяжка одновременно: словом жечь сердца людей. Очищать мир от скверны невозможно без страданий. Мучительность преображения человека в пророка – та жестокая цена, которой покупается право учить людей. Пушкин любит человеческую натуру, он добр к людям, потому страдание описано так ярко и подробно. Но жестокая сила обстоятельств заставляет поэта быть дерзким и гневным. “Восстань” – побуждение к протесту, к сопротивлению тому, что видит и слышит пророк вокруг себя. Таков образ поэта-пророка у Пушкина. А Лермонтов?
Для Лермонтова творчество – спасительное освобождение от страдания, приход к гармонии, вере. Поэт словно продолжает эту тему, но и видит образ поэта-пророка в ином, нежели Пушкин, свете. Лермонтовский пророк, гонимый и презираемый толпой, знает счастье:
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи;
Завет Предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная,
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Он описывает “последствия” полученного пророческого дара. Сравнивая пушкинского “Пророка” с лермонтовским, наивно было бы видеть в одном поэте лишь жизнеутверждение, а в другом лишь скорбь. Лермонтовский пророк, читающий “в очах людей… страницы злобы и пророка”, при всей жестокости толпы, при всем одиночестве, тоже не теряет веры в гармонию как основу мира. Радостный разговор со звездами спасает пророка от отчаяния – природа как бы смягчает удары, наносимые толпой. В этом весь Лермонтов. Читатели в который раз убеждаются в том, насколько помогало поэту творчество сохранить веру в жизнь.
Как видно, образ поэта-пророка представлен по-разному в лирике Лермонтова и Пушкина, но назначение одно: “Глаголом жечь сердца людей!”.



spacer
Образ поэта-пророка в лирике А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова