Образ автора и главного героя в романе «Евгений Онегин»

«Евгений Онегин» — пожалуй, самое трудное для понимания произведение русской литературы. Про него не скажешь словами Твардовского: «Вот стихи, а все понятно, все на русском языке». Язык этого романа (в широком смысле, не только лингвистическом) довольно сложен для нынешнего читателя. Да и не все современники поэта понимали этот язык. Однако они верно уловили, что художественный нерв «Евгения Онегина», средоточие творческих задач, поставленных Пушкиным перед собою, связаны с формой повествования или формой авторского присутствия

в тексте.
Поначалу, после выхода отдельного издания первой главы, современники решили, что Пушкин подражает байроновскому «Дон Жуану». Действительно, повествователь «Евгения Онегина» перескакивает с предмета на предмет, говорит много необязательного («светская болтовня»), и все это обильно приправлено шутками и иронией, так что понять мысль автора невозможно, да и сам облик его получается каким-то несерьезным. В конце первой главы Пушкин пишет:
Перечитал все это строго:
Противоречий очень много,
Но исправлять их не хочу.
Признание принципиальное, ибо здесь сам автор обозначил ведущий
принцип построения своего романа в стихах. Этот принцип — противоречие. Например, в строфе V первой главы весьма критически оценивается уровень образованности Онегина, но затем идет перечисление «всего, что знал еще Евгений», и в строфе VIII делается вывод, что знал он не так уж и мало. Но главное противоречие всего романа и особенно первой, ключевой главы — соотношение личности Онегина и личности этого самого Я, от лица которого ведется все повествование. С одной стороны, Онегин и Я, как говорит народ, два сапога пара, близкие по духу, романтически настроенные друзья. Но с другой стороны:
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной…
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
Откуда берутся эти противоречия и почему автор их «терпит»? Дело в том, что на протяжении всего текста романа значение местоимений первого лица (я, мне, мной и т. п.) все время меняется. В одних случаях они обозначают автора-поэта, пишущего роман об Онегине и других персонажах (достаточно вспомнить многочисленные рассуждения о литературе, ее истории, теории и практике сочинительства). В других случаях Я обозначает реального человека, который параллельно написанию романа об Онегине живет своей, «биографической» жизнью Пушкина, которая теперь нам хороша известна, да и многим первым читателям была знакома. Таковы, например, три последние строфы первой главы. И, наконец, в ряде эпизодов этой же главы Я обозначает некоего вымышленного персонажа, безымянного знакомого Онегина по петербургскому свету.
В результате получился очень сложный текст, совмещающий в себе все три мира, причем переходы из одного мира в другой происходят мгновенно, в пределах двух соседних строчек, без всякого предуведомления со стороны «автора». Вот, например, строфа II:
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа…
Здесь Я — поэт, представляющий героя своего нового творения.
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы…
Перед нами Я — вымышленный безымянный персонаж, человек онегинского круга (вряд ли Пушкин стал бы смешивать свою реальность поэта и человека с вымышленной, иллюзорной «реальностью» романных персонажей).
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель…
Опять Я — поэт, имеющий своего читателя.
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.
Здесь Пушкин намекает на то, что реальный «биографический» человек находится сейчас в южной ссылке.
В результате такого построения текст романа все время меняется, объекты описания то и дело поворачиваются к читателю разными сторонами, изображаются с разных точек зрения.
Текст «Евгения Онегина» заключает в себе целых три художественных мира, лежащих рядом, часто переходящих один в другой самым незаметным образом и тем не менее нигде не смешивающихся, не путающихся друг с другом.



spacer
Образ автора и главного героя в романе «Евгений Онегин»