Лирика в поэзии В. В. Маяковского

Сидят старики, бороды – веники, каждый хитр:
землю попашет – попишет стихи.
В. Маяковский
Почему-то Маяковского принято считать поэтом политического, агитационного и сатирического плана. Хотя, как мне кажется, он выполнял пропагандистскую и агитационную деятельность как поденщину, как обязательную и скучную работу. Конечно же, он искренне верил тому, о чем писал. И писал здорово:
Но вдруг, будто ожогом рот
скривило господину,
это господин чиновник берет
мою краснокожую паспортину.
Берет, как бомбу, берет, как ежа,
как бритву обоюдоострую,
берет, как гремучую, в двадцать жал
змею двухметроворостую.
Можно понять гордость обладателя паспорта молодого государства. К сожалению, нынче мы не всегда испытываем это чувство.
Но в душе Маяковский наверняка скучал по тонкой, душевной лирике. Даже в поэме “Хорошо”, насквозь проникнутой воспеванием коммунистических успехов, он не удерживается от теплых поэтических фраз. Промерзнув в комнате с приютившими его Лилей и Осей Брик и псом Щеником, он идет на Ярославский вокзал за дровами и привозит их на санках домой:
Лишь лежа в такую вот гололедь,
зубами вместе пролязгав – поймешь:
нельзя на людей жалеть ни одеяло, ни ласку.
А чуть дальше – совсем мило и нежно. Особенно если учесть тот голод в России, о котором он пишет:
Не домой, не на суп,
а к любимой в гости
две морковки несу
за зеленый хвостик.
Я много дарил конфет да букетов,
но больше всех дорогих даров
я помню морковь драгоценную эту
и полполена березовых дров.
В одном из ранних стихов у Маяковского есть прекрасная и нестандартная в стилистическом смысле зарисовка:
Лошадь, не надо!
Лошадь, слушайте!
Чего вы думаете, что вы их плоше?
Глупенькая,
все мы
немного лошади.
Каждый из нас по-своему лошадь.
Может, старая и не нуждалась в няньке.
Может, и мысль ей моя показалась пошла.
Только лошадь рванулась,
встала на ноги.
И пошла,
хвостом помахивая.
Рыжий ребенок!
Пришла веселая,
стала в стойло.
И все ей казалось: она – жеребенок….
Видение тонкого и сострадательного человека. Любовь, высказанная в несколько иносказательной форме. Но есть и более конкретные высказывания:
Приду в четыре, сказала Мария.
Восемь, девять, десять….
Вошла ты,
резкая, как “нате!”, муча перчатки замш, сказала:
– Знаете,
я выхожу замуж.
– Что ж, выходите. Ничего. Покреплюсь.
Видите – спокоен как! Как пульс покойника.
Когда-то Маяковский вроде бы в шутку сказал, что он не мужик, а облако в штанах. Потом появилась прекрасная поэма под таким названием. Появились и кровавые, обнаженные чувства:
Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет, корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!
Впрочем, он и сам говорил о себе:
…Меня любить учили в Бутырках. Что мне тоска о Булонском лесе?!
…Нести не могу – и несу свою ношу, Хочу ее бросить – и знаю, не брошу!
…Взяла, отобрала сердце
и просто пошла играть – как девочка мячиком.
…Так я к тебе возвращаюсь, –
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Не смоют любовь ни ссоры, ни версты.
Продумана, выверена, проверена.
Пройду, любовищу мою волоча.
В какой ночи
бредовой,
недужной,
какими Голиафами я зачат –
такой большой
и такой ненужный?
В сущности, у поэта почти не было детства. Раннее взросление, увлечение марксистской философией, тюрьма… Но каждый настоящий поэт немного ребенок.
Страшное у меня горе. Вероятно – лишусь сна, Вы понимаете, вскоре В РСФСР придет весна.
Да, Маяковский пытается подшучивать над своими чувствами. Но они все равно прорываются сквозь иронию:
Надо принять какие-то меры.
Ну, не знаю что, –
например:
выбрать день самый синий,
и чтоб на улицах улыбающиеся милиционеры
всем в этот день раздавали апельсины.
Если это дорого –
можно выбрать дешевле, проще.
Например: чтоб старики, безработные, неучащаяся детвора
в 12 часов ежедневно
собирались на Советской площади,
троекратно кричали б:
ура! ура! ура!
От всего этого поэт с горечью отказывается. Он сам себя призывает в армию борцов за лучший мир, разменивает талант на дешевые агитки и масштабные политические поэмы. Вместо “А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?..” появляется: “Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй”. Он говорит о своем выборе открыто:
Я, ассенизатор и водовоз революцией мобилизованный и призванный, ушел на фронт из барских садоводств поэзии – бабы капризной.
И все же, как он ни “смирял себя, становясь на горло собственной песни”, ручейками живой воды просачивается лирика истинных чувств в нарочито грубоватых стихах.
…Я слышу мой, мой собственный голос.
Мне лапы дырявит голоса нож.
Мой собственный голос – он молит, он просится:
– Владимир! Остановись! Не покинь!
Зачем ты тогда не позволил мне броситься!
С размаху сердце разбить о быки?
Семь лет я стою.
Я смотрю в эти воды,
к перилам прикручен канатами строк.
Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
Когда же,
когда ж избавления срок?
Я бегал от зова разинутых окон,
любя убегал.
Пускай однобоко,
пусть лишь стихом,
лишь шагами ночными –
строчишь,
и становятся души строчными,
и любишь стихом,
а в прозе немею.
Ну вот, не могу сказать,
не умею.
Но где любимая,
где моя милая,
где –
в песне! –
любви моей изменил я?
каждый звук,
чтоб признаться,
чтоб кликнуть.
А только из песни – слово не выкинуть
И уже где-то в шаге от рокового конца Маяковский пишет:
Я не знаю, буду ли понят своей страной?
А не буду понят, ну что ж…
Над своей страной пройду стороной, как проходит осенний дождь.
Выстрел еще не прозвучал, но в этом четверостишии уже чувствуется горькое дыхание смерти. Самое страшное разочарование для поэта – это разочарование в самом себе, в том, что, встав “на горло собственной песни”, ты и самом деле эту песню задушил. Зачем? Во имя чего?
Ложных идеалов лживой партии и кровавых вождей?!
Поэт жив и поныне, поскольку живы его многочисленные сборники. Поныне собираются люди у памятника Маяковскому, декламируют его и свои стихи – это традиция. Но этот памятник не только поэту, но и тому,
что он – жертва, одна из многомиллионных жертв неправедного строя и
неправедных правителей.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...
    spacer
    Лирика в поэзии В. В. Маяковского