Томас Мур и русские писатели XIX века (19 век Разное)

М. П. Алексеев. Томас Мур и русские писатели XIX века
М. П. Алексеев
Томас Мур и русские писатели XIX века
Русско-английские литературные связи. (XVII век — первая половина XIX века)
Литературное наследство. Т. 96
М., Наука, 1982
1. Первое знакомство с поэзией Мура в России; его ранние ценители и переводчики.- Берлинский театрализованный праздник. 1821 года в честь петербургских гостей на тему повести Мура. «Лалла Рук».- Первый перевод Жуковского из Мура («Пери и ангел») и его судьба в русской литературе.- Происхождение цикла стихотворений

о «Лалле Рук» Жуковского.- Стихотворения Жуковского («Мечта», «Пери», «Бедуинка») и их немецкие оригиналы, восходящие к Муру
В представлении русских читателей 30-х годов имя Томаса Мура (1779 — 1852) связывалось прежде всего с Байроном: его знали как друга автора «Чайльд Гарольда», как человека, которому были завещаны бумаги и мемуары поэта, впоследствии Муром уничтоженные; он был известен как биограф Байрона и его комментатор. Но Мура как поэта — эпика и лирика — знали у нас и раньше. С начала 20-х годов имя его мелькает в переписке русских литературных деятелей и затем все чаще встречается
на страницах периодической печати.
Д. Н. Блудов в письме к И. И. Дмитриеву из Лондона (6 апреля/25 марта 1820 г.) так отзывался о поэтической репутации Мура и о месте, которое отводилось ему его соотечественниками на британском романтическом Парнасе: «Как у нас на Руси, в Московском университете удивляются одному Мерзлякову, в Беседе — только Шихматову, в доме Оленина — Гнедичу, так и здесь ирландцы с упрямством и запальчивостью ставят всех выше своего земляка Мура, которого мы, «арзамасцы», могли бы назвать английским Батюшковым; шотландцы готовы сражаться за поэмы, а особенно за романы, в самом деле прекрасные, Вальтер Скотта, как в старину сражались за свою независимость; наконец, англичане, и более других принадлежащие к оппозиции, не дозволяют никого сравнивать с лордом Бейроном. Вот мнения трех королевств о трех стихотворцах»1. Эта весть о высокой оценке Мура на его родине как бы уравнивала его в поэтических правах с такими звездами первой величины, как Байрон и В. Скотт, произведения которых привлекали к себе у нас в то время всеобщее внимание, и должна была заинтересовать не одних лишь представителей «арзамасских кругов».
Правда, двумя годами ранее, т. е. вскоре после своего приезда в Лондон на должность одного из секретарей русского посольства в Великобритании, Блудов отзывался о Муре в словах более холодных и равнодушных. Рассказывая в письмах к Жуковскому о новинках английской литературы, и прежде всего о произведениях Байрона и В. Скотта, Блудов писал ему в августе 1818 г.: «Вместе с Байроном ты получишь и Мура в двух маленьких томах. Я не купил всех их произведений, ибо не знаю еще, понравится ли тебе этот вовсе не знатный поэт; здесь он славен переводом Анакреона, но на что нам, русским, Анакреон по-английски? Впрочем, если ты хочешь, я могу прислать тебе и остальные стихотворения Мура»2. Мы не знаем, что отвечал на это Жуковский, но отчетливо представляем себе, что в качестве «английского Анакреона» Мур действительно не мог вызвать к себе особого внимания ни Блудова, ни Жуковского: русская «анакреонтическая поэзия» исчерпала себя еще в XVIII в.; завершавшие это поветрие «Анакреонтические песни» (1804) Г. Р. Державина появились почти одновременно с переводами Мура3.
Следует, однако, иметь в виду, что к началу 20-х годов и сам Томас Мур давно уже перерос свою юношескую репутацию эротического поэта в классическом стиле и сделался одним из типичных поэтов английского романтизма». Его переводы с древнегреческого («Odes of Anacreon») были первым опытом и появились еще в 1800 г.; за этой книгой последовал сборник его стихотворений, преимущественно эротического содержания, «Послания, оды и другие стихотворения» («Epistles, odes and other poems», 1801), изданный под псевдонимом Томаса Литтла («Маленького»). Но уже с 1807 г. (вплоть до 1835 г.) начали появляться первые выпуски его «Ирландских мелодий», стяжавшие широкую известность, а в 1817 г. вышла в свет «восточная повесть Лалла Рук» («Lalla Rookh. An oriental Romance»), которую современники ставили в один ряд с экзотическими поэмами Байрона. Эта обширная стихотворная повесть Мура (состоявшая, собственно, из четырех отдельных поэм в общей прозаической рамке), принесла ему общеевропейскую славу4, окончательно введя его в тот поэтический триумвират, о котором, основываясь на суждении «трех королевств о трех стихотворцах», писал Блудов.
Томаса Мура как автора «Лаллы Рук» в русскую литературу ввел Жуковский, но с этой поэмой, по-видимому, он сам познакомился впервые лишь в 1821 г., находясь в Германии. Решающую роль сыграли при этом не рекомендации из Лондона его друзей по «Арзамасу», а внезапно возникшая популярность этой поэмы в берлинских придворных кругах. Творческая история первого стихотворного перевода Жуковского из «Лаллы Рук» весьма примечательна, но известна у нас мало, далеко не во всех наиболее существенных подробностях; между тем этот перевод имел важное значение для поэтической репутации в России Мура в 20-30-е годы XIX в. Поэтому мы позволим себе остановиться на нем несколько подробнее.
Зимою 1821 г., причисленный к свите вел. княгини Александры Федоровны, жены в. кн. Николая Павловича (будущего императора Николая I), Жуковский находился в Берлине. С 1817 г. он преподавал русский язык Александре Федоровне: она была дочерью прусского короля, Фридриха-Вильгельма IV, и до отъезда в Россию и свадьбы именовалась принцессой Шарлоттой. Путешествие Александры Федоровны было предпринято по совету врачей для поправки здоровья на водах Германии, и первая остановка ее, со всей русской свитой, предполагалась в Берлине, в родном доме принцессы.
На свою поездку — это было первое путешествие Жуковского за границу — поэт возлагал большие надежды; он хотел освежить себя новыми впечатлениями и, отдохнув, вновь приняться за поэтическое творчество. Правда, именно Берлин и прусский королевский двор, с которым ему надлежало ознакомиться прежде всего, не возбуждали в нем никаких радостных ожиданий. Он писал А. П. Елагиной (2 октября 1820 г.), отправляясь за границу. «Теперь еду прямо в Берлин, где пробуду до начала марта. Это не лучшая часть моего вояжа: буду видеть прусский двор — тут нет поэзии, но буду видеть Шиллеровы и Гетевы трагедии, буду слушать лучшую музыку — это поэзия»5. Хотя первые впечатления Жуковского от прусского двора и на самом деле оказались не очень ободряющими6, но вскоре затем он стал свидетелем таких событий, которые всколыхнули всю тихую и размеренную берлинскую жизнь и вспоминались долго; все пережитое Жуковским в то время осталось памятным для него на всю жизнь. Эти события связаны были с великолепными празднествами, устроенными в Берлине, для развлечения великокняжеской четы, прибывшей из России, и ее свиты.
По предложению герцога Мекленбургского, Карла, сделанному им при прусском дворе, тема театрализованного празднества в честь гостей заимствована была из «восточной повести» Мура «Лалла Рук», только что ставшей известной и во Франции7, и в Германии8. Очень вероятно, что поводом для возникновения этого проекта явилась незадолго перед тем вышедшая книга альтонского юриста Фридриха-Иоганна Якобсена «Письма к одной немецкой благородной даме о новейших английских поэтах» (Altona, 1820). В этой книге было дано, впервые на немецком языке, подробное изложение этой «восточной повести» Мура и, кроме того, приведены отрывки из всех ее частей в английском подлиннике и в немецком переводе. Мур представлен здесь Якобсеном как «самый блестящий» и обладающий «самой сильной фантазией» поэт «нынешнего времени»9.
Напомним, что «Лалла Рук» состоит из прозаического текста — «обрамляющей» повести — и вставленных в нее четырех стихотворных поэм. Прозаическое обрамление позволило постановщикам берлинского спектакля 1821 г. допустить в нем прозрачные намеки на присутствовавшую в Берлине великокняжескую чету, в честь которой и устраивался праздник, да и сама Александра Федоровна, несомненно, вспоминала при этом историю своего свадебного путешествия из Берлина в Петербург10.
В повести Мура бухарский хан Абдалла сватает в жены своему сыну, Алирису, «тюльнанощекую» Лаллу Рук, дочь могольского владетеля Индии, Ауренгзеба. Жених и невеста, по уговору родителей, должны встретиться и познакомиться друг с другом в Кашмире и только после этого сыграть свадьбу. В прозаической части повести Мура и рассказывается об этом путешествии. Невесту сопровождает обширная бухарская свита, а вместе с ней находится молодой поэт, Фераморс (под личиной которого скрывается молодой бухарский принц). Он пользуется продолжительной поездкой, чтобы развлечь скучающую индийскую принцессу Лаллу Рук.
Праздник в Берлине и задуман был как театрализация произведения Мура. В лицах должен быть представлен свадебный поезд Лаллы Рук. На пути его следования, по замыслу постановщиков, устраивались живые картины — эпизоды из четырех поэм, входящих в эту «восточную повесть»: «Покровенный пророк Хорассана» («The Veiled Prophet of Khorassan»), «Рай и пери» («Paradise and the Peri»), «Огнепоклонники» («The Fire-worshippers») — из истории гебров древнего Ирана и их борьбы против мусульманских завоевателей; четвертая, последняя, поэма Мура «Свет гарема» («The Light of the Haram»)давала заключительную тему: праздник роз в Кашмире. Во время представления каждой картины за сценой должно было раздаваться пение специально сочиненных для данного случая и положенных на музыку романсов: их словесный текст должен был пояснить застывшее в картине действие. Перемена картин, со своей стороны, должна была свидетельствовать, что принцесса совершила часть пути. После последнего эпизода, запечатленного в живой картине, принцесса должна была прибыть к озеру; празднично убранная барка должна была переправить ее вместе со свитой к другому берегу, на котором стоит дворец. По ступеням высокой лестницы, навстречу Лалле Рук, должен был спуститься ее нареченный, принц Алирис; она же должна была узнать в нем поэта-певца, услаждавшего ее своим искусством во время всего пути.
В Берлине решили, что праздник, осуществленный по изложенному плану, может получиться на славу и вполне соответствовать поставленной цели: в задуманном представлении могли принять участие и члены королевского дома, и большая часть свиты, главными же исполнителями должны были явиться знатные гости. Общее руководство представлением король поручил графу Брюлю (Briihl); декорациями, костюмами и расположением групп участников заведовал художник-архитектор Шинкель; музыку к специально сочиненным объяснительным текстам доверено было написать придворному композитору прусского короля Гаспаро-Луиджи Спонтини, исполнение вокальных номеров поручалось четырем известным немецким певицам того времени (Миллер, Шульц, Зейдлер и Бадер).
Главными лицами этого маскарадного шествия, перемежаемого живыми картинами, были в. кн. Александра Федоровна в роли Лаллы Рук и ее супру-г, Николай Павлович, будущий император, позировавший в живых картинах в роли принца Алириса. Остальные роли были распределены между находившимися в то время в прусской столице принцами, принцессами и знатными гостями. В роли Ауренгзеба, например, выступал принц Вильгельм (брат короля Фридриха-Вильгельма III), сестру могольского владетеля Индии представляла герцогиня Камберлендская, роли ее сыновей исполнял кронпринц Вильгельм — будущий король; бухарского хана Абдаллу, отца Алириса, изображал герцог Камберлендский, супругу хана — княгиня Луиза Радзивилл и т. д. Все они были одеты в специальные, хорошо подобранные восточные костюмы и прекрасно загримированы.
Праздник этот потребовал весьма сложных приготовлений. В течение двух недель предстояло изготовить сложные костюмы и декорации, написать стихотворные тексты к живым картинам, сочинить к ним музыку, разучить их, распределить между участниками 123 роли, устроить несколько репетиций театрализованной части этого торжественного представления и т. д.11 Праздник состоялся в Берлине 27 января 1821 г. в большом королевском дворце. Для этой цели в нем избран был ряд комнат, окнами своими выходивших в сад — Люстгартен. В большом зале построен был помост для живых картин; за кулисами воздвигнуто возвышение для певиц и музыкантов. Между помостом и зрителями оставлено было свободное пространство для танцев, которыми заполнялись антракты между живыми картинами. Праздник удался на славу и был описан многими свидетелями12. Король остался им доволен настолько, что решил повторить его, чтобы приобщить к нему более широкий круг участников и зрителей. Это вторичное представление состоялось через короткий промежуток времени — 11 февраля 1821 г. Во дворец было приглашено тогда более трех тысяч человек. За день до того
Пышным балом открыта была вновь отделанная парадная театральная зала. Гости из России присутствовали на обоих празднествах. Очевидцы в своих рассказах об этом празднике свидетельствуют, что центром его являлась в. кн. Александра Федоровна. Ей было тогда 23 года, и она была в расцвете своей красоты. У нас есть все основания полагать, что ее преподаватель русского языка Жуковский испытывал к своей ученице тайное чувство влюбленности.
Год спустя в память об этом празднике появилось обильно иллюстрированное гравюрами издание графа Брюля на немецком и французском языках под заглавием: «Лалла Рук. Представление с песнями и танцами, данное в Берлине в Королевском дворце 27 января 1821 г. в присутствии их имп. высочеств, вел. кн. Николая и в. кн. Александры Федоровны. С 23 раскрашенными гравюрами» (Берлин, 1822)13. Присутствовавший на празднике немецкий поэт, барон Фридрих де ла Мотт Фуке, вероятно, в связи с тем же событием, выпустил в свет «восточную повесть» Мура «Лалла Рук» в своем стихотворном немецком переводе14. Кроме издания альбомов гравюр графа Брюля, в 1823 г. в Берлине выпущено было еще одно роскошное издание: «Живые картины и пантомимические сцены на празднике Лаллы Рук рисованные с натуры В. Гензелем» («Die lebenden Bilder und pantomimischen Darstellungen bei dem Festspiel: Lalla Rukh nach der Natur gezeichnet von VV. Hensel»). Все эти издания были у Жуковского15, и это для нас очень существенно: они разъясняют несколько темных мест в его стихотворениях 20-30-х годов. Дошли эти издания и до самого Томаса Мура16.
«Несравненный праздник»,- записал Жуковский в своем дневнике под 27 (15) января 1821 г., имея в виду представление, устроенное в Берлине в честь Александры Федоровны17; теми же словами определено оно Жуковским в письмах к друзьям, например в письме к А. И. Тургеневу (от 19/6 февраля 1821 г.), в котором он подробно описывал это торжество. Приведем полностью это описание, так как в русской печати оно никогда целиком не воспроиводилось.
«Здесь был несравненный праздник, который оставил во мне глубокое впечатление,- пишет Жуковский.- Ты знаешь Мурову поэму Лалла Рук. Дочь Ауренгзеба едет к своему жениху в Бухарию; он встречает ее в долине Кашемира. Дорогою молодой поэт, чтобы не скучно было принцессе, поет ей исторические песни; поэт нравится принцессе, и она приближается с чувством грусти к тому месту, т. е. к Кашемиру, где должна встретить своего жениха; но на поверку выходит, что жених и поэт одно лицо. Берлинский праздник был не иное что как праздник, который молодая Лалла Рук дала будто в Кашемирской долине своему супругу и своему отцу Ауренгзебу, и в воспоминание тех минут, которые она так приятно провела дорогою, слушая песни своего мужа, она велит представить в картинах то, что он описывал ей в своих песнях. Эти картины, которые были сочинены живописцем Ш ***, были несравненны; во время их представления пели романсы, для которых музыка сочинена была Спонтини и прелестна. Но всему давала очарование великая княгиня; ее пронесли на паланкине в процессии — она точно провеяла надо мною, как Гений, как сон; этот костюм, эта корона, которые только прибавляли какой-то блеск, какое-то преображение к ежедневному, знакомому; эта толпа, которая глядела на одну; этот блеск и эта пышность для одной; торжественный и вместе меланхолический марш; потом пение голосов прекрасных и картины, которые появлялись и пропадали, как привидения, живо трогали, еще живее в отношении к одному, главному, наконец, опять этот марш — с которым все пошло назад, и то же милое прелестное лицо появилось на высоте и пропало в дали — все это вместе имело что-то магическое! Не чувство, не воображение, но душа наслаждалась, и я воротился к себе с каким-то унынием, которое имело свою сладость…»18
В дневнике Жуковского 1821 г. нашли свое отражение все важнейшие этапы его знакомства с повестью Мура «Лалла Рук». Под 13(25) января 1821 г. отмечена репетиция живых картин, на которой Жуковский, очевидно, присутствовал; под той же датой сделана и дальнейшая запись: «вечер дома; читал Lalla Roukh. На другой день, накануне праздника, в дневнике выписаны тридцать два стиха из «Лаллы Рук» в английском подлиннике19. Однако переводом поэмы «Рай и пери» Жуковский начал заниматься только месяц спустя: 16(28) февраля в дневник внесено начало его перевода под заглавием «Пери и ангел». Затем Жуковский продолжал этот перевод почти каждый день, вплоть до 6(18) марта 1821 г. Этим числом датирована запись: «Кончил Пери»20.
Образ Лаллы Рук, каким он явился Жуковскому на Берлинском празднике, владел им в течение целого года. Так, в апреле 1821 г. Жуковский издавал рукописный журнал «Лалла Рук»: подобно предшествующему подобному же изданию Жуковского «Для немногих», он предназначался для Александры Федоровны. Еще в октябре того же года, посылая своей высокопоставленной ученице большое письмо, Жуковский сообщал в нем: «Предвижу, что будет еще несколько No Лалла Рук и Для немногих»21.
В том же году вторая вставная поэма из «Лаллы Рук» в переводе Жуковского, под заглавием «Пери и ангел» (у Мура — «Рай и пери»), в первый раз напечатана была в журнале «Сын Отечества» — без имени Мура и с сокращением фамилии переводчика до одной буквы: «с английского Ж.»22
Новейшие издатели и комментаторы произведений Жуковского не раз с удивлением отмечали, что он не ограничился этим переводом, но возвращался будто бы к его пересозданию или повторению темы23; даже десятилетие спустя, утверждали некоторые исследователи, «сюжет поэмы» в сокращенном виде разработан Жуковским в стихотворении: «Пери» (1831)24. Устойчивый, долголетний творческий интерес русского поэта к этому сюжету, действительно, требует объяснения, тем более, что весь цикл стихотворений Жуковского, вызванный «Лаллой Рук», был доныне комментирован и недостаточно, и неправильно.
В этом цикле прежде всего обращают на себя внимание два стихотворения со сходными заглавиями и близкие друг к другу как тематически, так и по времени своего возникновения: «Лалла Рук» и «Явление поэзии в виде Лаллы Рук». Оба эти стихотворения посвящены Жуковским в. кн. Александре Федоровне и написаны в Берлине. Первое из них создано между 15 (27) января и 7 (19) февраля 1821 г. и представляет собой впечатления поэта от берлинского праздника 1821 г. и участия в нем его августейшей ученицы в центральной роли Лаллы Рук25. Вторая строфа этого стихотворения содержит в себе прямой намек на «живые картины», ставившиеся на этом празднике, и на связывавшее их маскарадное шествие:
Мнил я быть в обетованной
Той земле, где вечный мир;
Мнил я зреть благоуханный,
Безмятежный Кашемир;
Видел я: торжествовали
Праздник розы и весны,
И пришелицу встречали
Из далекой стороны…26
Это большое стихотворение Жуковского имеет как бы два плана, или две тематические линии, допускающие двоякое его объяснение. С одной стороны, оно может быть истолковано как рассказ поэта о живых картинах, изображавших эпизоды из «восточной повести» Мура; в то же время это лирико-философское рассуждение на тему о быстротечности жизни, поводом которому послужила самая повесть и ее центральный женский образ, ставший для Жуковского символом поэтического вдохновения, лишь на короткое время посещающего творческое сознание художника. Особенно ясно Жуковский высказал эту заветную мысль в той строфе, которая стала знаменитой в истории русской литературы и искусства:
Ах! не с нами обитает
Гений чистой красоты:
Лишь порой он навещает
Нас с небесной высоты…
Первоначально Жуковский не хотел печатать это стихотворение, вероятно потому, что хотя интимный план был густо зашифрован, оно все же могло быть понято в разных смыслах, на что, несомненно, имелись некоторые основания. Для Жуковского почти мистический образ слетающего с небес «гения чистой красоты», как это не раз отмечалось, «был также связан с «земными» любовными переживаниями,- именно с увлечением поэта в. кн. Александрой Федоровной»27, в чем он, по-видимому, боялся признаться даже себе самому28. Сообщая своему близкому и доверенному другу А. И. Тургеневу (при письме из Берлина от 19/7 февраля 1821 г.) списки обоих незадолго перед тем законченных стихотворений — «Лалла Рук» и «Явление поэзии в виде Лаллы Рук», Жуковский писал ему, что он некоторое время не решался сообщить их той, кому они были посвящены: «Они для меня как молитва. Чувство, которое их произвело, родня всем тем живым чувствам, которые в разные прекрасные минуты жизни наполняли душу. Для тебя, для Саши оно понятно, другие могут его изъяснить иначе и исковеркать своим изъяснением»29. В следующем письме к А. И. Тургеневу (от 21/9 февраля 1821 г.) Жуковский снова энергично настаивал на том, что тексты обоих этих стихотворений должны быть утаены от всех любопытствующих взоров: «Прости! Еще раз повторяю: и стихи мои и это письмо только для тебя и для Саши»; несколькими строками ниже Жуковский опять напоминает: «Еще раз повторяю: не читай никому ни стихов моих, ни писем (кроме Саши). Я не желаю, чтобы кто-нибудь читал то, что пишу о в. к. . Прошу быть в этом случае послушным без всякого исключения. Никому!»30
Однако шли годы, тайное увлечение Жуковского было подавлено и замещено другими чувствами, постепенно стала забываться и сама история берлинского праздника, о котором много говорили только в начале 20-х годов. В конце концов Жуковский снял запрет с названных выше стихотворений, и в 1827 г. они были напечатаны в разных изданиях — первое («Лалла
Рук») в «Московском телеграфе», без подписи, но с датой (1821) и в полном виде, в объеме девяти строф31; второе — в альманахе «Памятник отечественных муз, изданный на 1827 год Борисом Федоровым», под заглавием «Поэзия в виде Лалда-Рук»32.
Около того же времени эти стихотворения начали появляться и в рукописных альбомах. Так, первое из них вписано самим Жуковским в альбом Е. Н. Мещерской (дочери Н. М. Карамзина) вместе с рассуждением поэта на тему о сущности «прекрасного»33 В собрание стихотворений Жуковского они, впрочем, стали включаться очень поздно — лишь с пятого издания 1849 г.
Рассуждение Жуковского «о прекрасном», тесно связанное с замыслом стихотворения «Лалла Рук», в своем первоначальном виде сохранилось в записи дневника поэта под 16 (4) февраля 1821 г.34. В более распространенной форме оно сообщено в цитированном выше письме Жуковского к А. И. Тургеневу — от 18(6) февраля, т. е. написанном два дня спустя. «Прекрасно только то, чего нет,- писал здесь Жуковский.- В эти минуты живого чувства стремишься не к тому, чем оно произведено, и что перед тобою, но к чему-то лучшему, тайному, далекому, что с ним соединяется и чего с ним нет и что для тебя где-то существует. И это стремление есть одно из невыразимых доказательств бессмертия: иначе от чего бы в минуту наслаждения не иметь полноты и ясности наслаждения! Нет, эта грусть убедительно говорит нам, что прекрасное здесь не дома, что оно только мимо пролетающий благовеститель лучшего; оно есть восхитительная тоска по отчизне; оно действует на нашу душу не настоящим, а темным, в одно мгновение соединенным воспоминанием всего прекрасного в прошедшем и тайным ожиданием чего-то в будущем». Жуковский прерывает это свое затянувшееся рассуждение цитатой из собственного стихотворения «Лалла Рук»:
А когда нас покидает,
В дар любви у нас в виду
В нашем небе зажигает
Он прощальную звезду,35 —
И восклицает: «Это верное сравнение! Это прощальная и навсегда остающаяся звезда в нашем небе есть знак того, что прекрасное было в нашей жизни, и вместе того, что оно не к нашей жизни принадлежит! Звезда на темном небе — она не сойдет на землю, но утешительно сияет нам из дали, и некоторым образом сближает нас с тем небом, с которого неподвижно нам светит! Жизнь наша есть ночь под звездным небом — наша душа в минуты вдохновенные открывает новые звезды; эти звезды не дают и не должны давать нам полного света; но украшая наше небо, знакомя с ним, служат в то же время и путеводителями по земле. Voila la philosophie de Lalla Rookh» {Вот философия Лаллы Рук (франц.).}36.
Вся эта мистическая риторика, названная «философией Лаллы Рук», разумеется, не имеет никакого отношения к поэме Мура, поскольку Жуковский говорит иносказательно о героине собственного произведения, лишь задрапированной в восточные одежды. Все вышеприведенное рассуждение больше походит на затейливую маскировку причин, вызвавших создание его стихотворения, чем на догматическое изложение эстетических принципов поэта, за которое оно нередко выдавалось. Хотя сходное рассуждение с той же символикой мистической окраски, развернутое вокруг образа «гения чистой красоты», еще раз встречается у Жуковского в отрывке «Рафаэлева Мадонна. (Из письма о Дрезденской галерее)», напечатанном в «Полярной звезде на 1824 год»37, но характерно, что и этот отрывок извлечен из письма, посланного Жуковским в. кн. Александре Федоровне, и что стихотворные строки, включенные здесь в прозаический текст, представляют собой цитату из того же стихотворения «Лалла Рук» (1821), притом в его ранней редакции; источник этой цитаты автором, естественно, не указан38.
Что касается рассуждения, приложенного к стихотворению Жуковского («Лалла Рук»), то оно пользовалось долгой известностью в русских литературных кругах, сохранились, например, сокращенная копия этого рассуждения, переписанная рукою Пушкина39, что вполне естественно, если вспомнить заимствованную Пушкиным именно из «Лаллы Рук» Жуковского строку («гений чистой красоты») для посвященного А. П. Керн стихотворения:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты…40
Впоследствии сам Жуковский включил текст этого своего рассуждения в «Письмо к Н. В. Гоголю» — «О поэте и современном его значении», напечатанное в журнале «Москвитянин»41.
Обратимся теперь к другому стихотворению Жуковского, написанному в то же время, что и его «Лалла Рук»: оно озаглавлено «Явление поэзии в виде Лаллы Рук» и написано между 27 января и 1 февраля 1821 г.
Долгое время среди исследователей Жуковского и его комментаторов распространено было убеждение, что это стихотворение принадлежит к числу его собственных произведений. Так, дневниковую запись Жуковского от 17(5) февраля 1821 г. — «перевод моих стихов» — И. А. Бычков предположительно истолковал следующим образом: «Быть может стихов: Явление поэзии в виде Лаллы Рук»42. Между тем на этот раз мы имеем дело не с оригинальным, но с переводным произведением. На это указал сам Жуковский. Сообщая А. И. Тургеневу его текст, Жуковский сделал такую к нему приписку: «Эти стихи сочинены здесь одной молодой девушкой: я их перевел»43 «Стихи этой, очевидно близкой ко двору, девушки-поэтессы в бумагах Жуковского не сохранились. Оригинал, с которого перевел Жуковский, неизвестен»,- писал Ц. С. Вольпе44; более поздние комментаторы, однако, высказывали предположение, что «автор стихов — вероятно, Гедвига Штегеман», поскольку о ее поэтических произведениях упомянул сам Жуковский в своем берлинском дневнике (запись 13(1) февраля 1821 г.)46; тем не менее текст ее стихотворения не приводился. Как мы знаем сейчас, это предположение оказалось правильным: автором стихотворения, которое перевел Жуковский, действительно, была m-lle Штегеман (Hedwig von Staegemann), принимавшая участие в берлинском празднике; она была одета индийской девушкой. Недавно Д. Герхардт сообщил и подлинный текст этого немецкого стихотворения, представляющего для нас интерес и по содержанию, и по своему заглавию: «Великой княгине Александре в виде Лаллы Рук»46.
В своем переводе этого стихотворения Жуковский близко следовал немецкому подлиннику:
An die Grossfurstin
Alexandra als Lalla Rookh
Nach Morgen ist mei Sinn gerichtet,
Die lieblichste ward dort gewiegt,
Ihr holden Blick, die Welten lichtet
Hat dort zuerst die Nacht besiegt…
Явление поэзии в виде
Лаллы Рук
К Востоку я стремлюсь душою,
Прелестная впервые там
Явилась в блеске над землею
Обрадованным небесам…
Дальнейшие строфы стихотворения Штегеман не оставляют никакого сомнения в том, что они внушены поэтессе ее личным участием в праздничном шествии:
В оригинале:
Sosah ich sie voruber — schweben,
Der Dichtung junge Konigin,
Von heimatlicher Pracht umgeben
Auf hohem, goldnen Palankin…
В переводе Жуковского:
Так пролетела здесь, блистая
Востока пламенным венцом,
Богиня песней молодая
На паланкине золотом…
Естественно, что печатая свой перевод через шесть лет после его создания, Жуковский не мог сохранить его подлинного заглавия, но современники поэта прекрасно знали, что речь в нем идет о прусской принцессе, ставшей к этому времени русской императрицей. Благодаря Жуковскому в Петербурге ее долго принято было называть Лаллой Рук47. Пушкин также назвал ее этим именем в одной из оставшихся в рукописи, отброшенных строф VIII главы «Евгения Онегина», уподобив ее, входящую на бал, «крылатой лилии»:
И в зале яркой и богатой,
Когда в умолкший, тесный круг,
Подобна лилии крылатой,
Колеблясь, входит Лалла Рук
И над поникшею толпою
Сияет царственной главою…48
Указанный выше перевод стихотворения Штегеман, выполненный Жуковским, составил, таким образом, своего рода pendant к его собственному произведению о загримированной Лаллой Рук принцессе; очень возможно даже, что оригинальное стихотворение Жуковского на ту же темe закончено было только после того, как поэт познакомился со стихотворением Штегеман49; во всяком случае, оба этих произведения — немецкое и русское — находятся между собой в тесной связи.
Как мы знаем сейчас из разысканий Д. Герхардта, цикл стихотворных произведений Жуковского, вызванных берлинским праздником 1821 г., этим не ограничился; к нему следует причислить еще несколько его стихотворений, смысл и возникновение которых доныне представлялись загадочными.
Среди бумаг Жуковского, принесенных в дар Публичной библиотеке сыном поэта, П. В. Жуковским, оказалась тетрадь в большой лист (20 л.), тщательно переписанная писцом, но, по словам И. А. Бычкова, «с собственноручными поправками руки Жуковского и его отметками почти при всех стихотворениях времени, когда они были написаны»50. Бычков считал, что «за исключением «Баллады о старушке», которая была написана в 1814 году51, все находящиеся в тетради стихотворения относятся к 1831 году». Последние три пьесы этой тетради, оказавшиеся ненапечатанными, были тогда же опубликованы Бычковым (в 1887 г.). Это: 1) «Пери» (22 августа), л. 20); 2) «Песнь бедуинки» (л. 20 об.) и 3) «Мечта» (л. 20 об.),- по этому тексту все три указанных стихотворения печатались в некоторых собраниях сочинений Жуковского, но без всяких пояснений. Между тем все они взаимосвязаны и восходят к одному источнику — к уже упомянутому выше альбому «Die lebende Bilder und pantomimischen Darstellungen bei dem Festpiel: Lalla Rukh nach der Natur gezeichnet von W. Hensel…» Berlin, 1823.
В этом альбоме, как мы видели, были напечатаны те объяснительные к «живым картинам» стихотворения, которые были положены на музыку придворным берлинским композитором Спонтини, а затем исполнены профессиональными немецкими певицами за сценой во время праздника. Эти немецкие тексты были написаны поэтом и переводчиком Шпикером (S. H. Spiker) с единственной целью — служить разъяснению зрителям, что изображает каждая из представляемых «живых картин»52.
Первым в альбоме стоял оригинал переведенного Жуковским стихотворения, которое он озаглавил «Мечта»:
Мечта
Всем владеет обаянье!
Все покорствует ему!
Очарованным покровом
Облачает мир оно;
Сей покров непроницаем
Для затменных наших глаз;
Сам спадет он. С упованьем,
Смертный, жди, не испытуй53.
Смысл этого перевода совершенно ускользает от нас, если мы не знаем его оригинала, а также повода для его создания. Оказывается, что это всего лишь сокращенный перевод «песни», петой на берлинском празднике 1821 г. для истолкования первой картины, иллюстрировавшей содержание начальной вставной повести в «Лалле Рук» — «Покровенный пророк Хорасана».
Жуковский буквально следует тексту Шпикера:
Der Verschleierte Prophet von Khorassan
Erstes Bild
Machtig sind des Wahnes Bande
Alles ist ihm untertahn,
Er gebeut vom Land zu Lande,
Sein sind alle, die ihm nah’n
Durch des Schleiers dicht Gewebe
Dringt kein sterblich Augenlicht.
Harre, bis er sich erhebe,
Sterblicher, und forsche nicht!
Перевод Жуковского останавливется на восьмом стихе, но в оригинале Шпикера за ним следует еще восемь стихов, Жуковским не переведенные:
Du magst lieben, du magst hassen,
Er beherrscht dich wunderbar,
Und sein Wesen kann nur fassen
Wer in semen Banden war…54
Стихотворение Шпикера представляет собою своего рода краткий конспект всего того, о чем рассказывается в поэме Мура («The Veiled Prophet of Khorassan»); в частности, стихотворение объясняет и ее заглавие, недостаточно понятное для тех, кто не знаком с ее содержанием и замыслом (на русский язык заглавие поэмы переводилось на разные лады: то «Покровенный пророк Хорассана», то «Хорассанский пророк под покрывалом», то «Мнимый пророк Хорассанский»). Следует иметь в виду, что герой этой поэмы Муканна (у Мура — Моканна) — историческое лицо, вождь крупного антифеодального и антиарабского восстания в 70-х годах VIII в., охватившего обширные земледельческие районы Средней Азии (главным образом, между реками Кашкадарьей и Зеравшаном)б5. Хотя Муканна призывал бороться против политического и экономического неравенства и господства арабского халифата, подчинившего себе огромные территории Азии, но движение, которое он возглавил, подобно всем народным движениям раннего средневековья, внешне носило религиозный характер. Сам Муканна, придерживавшийся учения о переселении душ, объявлял своим приверженцам, что в нем воплотилось божество. Мур в основном заимствовал сведения о Муканне из «Восточной библиотеки» французского ориенталиста XVII в. д’Эрбело (в свою очередь, основывавшегося на свидетельствах арабских историков, враждебных Муканне и его движению), но расцветил его историю собственными вымыслами, введя, например, в поэму в качестве действующих лиц Зелику, пленницу гарема Муканны, и некогда влюбленного в нее юношу Азима. Стоящий во главе отряда арабских войск Азим в конце концов по ошибке убивает Зелику, когда она показывается среди осажденных под покрывалом уже кончившего жизнь самоубийством Муканны56. Мур, в соответствии с источниками, которыми он располагал, относился к Муканне резко отрицательно. Называя Муканну «покровенным духом Зла», считая его лжепророком, изувером, обманщиком, Мур в начале своей поэмы рассказывает, что Муканна скрывал отвратительные по своей уродливости черты своего лица «под серебряным покрывалом» (the silver veil) будто бы под тем предлогом, что окружающие его люди не смогли бы выдержать его сияния и ослепляющего блеском взора. Это и объясняет нам стихотворение Шликера, переведенное Жуковским под заглавием «Мечта», но русский поэт, вероятно, знал поэму Мура о «покровенном пророке» Муканне не только по сокращенному изложению немецкого поэта-переводчика, но и по полному тексту «Лаллы Рук». Однако Муканна — не имя, а прозвище; по-арабски оно означает «закрытый покрывалом», подлинное же имя вождя восстания против арабского халифата было — Хашим-ибн-Хаким57.
Если стихотворение Жуковского «Мечта» было переводом лишь первой половины немецкого подлинника, то его же стихотворение «Пери», напротив, представляет собою перевод нескольких пояснительных текстов-романсов Шликера; во всяком случае, и это стихотворение ни в коем случае нельзя считать оригинальным созданием Жуковского58. «Первая картина» начинается у Жуковского стихами «Перед дверию Эдема пери тихо слезы льет» и должна быть закончена стихом: «И отворится Эдем». У Шпикера она озаглавлена: «Die Peri und das Paradies. Erstes Вild» и начинается стихами:
An des Paradieses Schwelle
Steht die Peri, tief gebcugt…
Заключительные же стихи «Первой картины» читаются так:
Und der Engel an der Pforte,
Welche Erd’ und Himmel trennt,
Hort die Rlage, spricht die Worte:
«Dir ist Hoffnung noch vergonnt:
Gnade soil die Peri haben,
Die zu diesem ew’gen Thor
Bringt die kostlichste der Gaben,
Die der Himmel sich erkor!»
Стихотворение Жуковского «Пери» печатается обычно подряд, без разделения на эти «картины». На самом деле под обозначением «картина вторая» у Жуковского должны следовать стихи:
Пери быстро полетела;
Облетает небеса;
Облетает поднебесье,
Воды, горы и поля… и т. д.,
Вплоть до стихов:
Ангел принял дар прекрасный…
Но дверей не отворил.
И в этой части текста Жуковский буквально следовал немецкому подлиннику Шпикера, весьма сокращенно пересказывавшего английский оригинал Мура:
Zweites Bild
Und die Peri schwingt die Flugel,
Sie durcheilt des Athers Raum,
Schwebet iiber Thai und Hugel,
Streift der Morgenrothe Saum…
Эта часть у Шпикера кончается стихами:
Doch, die Pforte bleibt verschlossen,
Und der Engel offnet nicht!
«Третья картина» должна начинаться у Жуковского стихами «Пери снова полетела…» и кончаться стихами:
И торжественное пенье
Огласило небеса.
Это точно соответствует немецкому тексту Шпикера:
Drittes Bild
Und die Peri schweift auf’s Neue
Durch den Raum der ganzen Welt…,
Кончающемуся стихами:
Und die Peri schwebt empor,
Von der Engel Scbar begrussiet
Und umjauchzt vom Himmelschor!
К оригиналу того же Шпикера восходит и третье стихотворение Жуковского в указанной выше тетради:
Песнь бедуинки
В степь за мной последуй, царь!
Трона там ты не найдешь,
Но найдешь мою любовь
И в младой моей груди
Сердце, полное тобой!
Я твоя, когда твой взор
Для меня одной горит
Первым пламенем любви…
Будь чиста твоя любовь,
Как рождающийся ключ.
Если ж, царь, ты для меня
Сердце верное тебе
Оскорбил и пренебрег…
Не ходи за мною в степь,
Не мути моей души!59
Появление этой романтической «Песни» среди оригинальных произведений Жуковского 1831 г. также представляло собой неразрешимую загадку, так далека она — и тематически и стилистически — от лирики Жуковского 30-х годов, с преобладающими в последнем «элегическими и сентиментально-идиллическими чувствованиями и формами»; поэтому из собраний стихотворений Жуковского «Песнь бедуинки» нередко исключалась вовсе. Между тем и это стихотворение Жуковского является дословным переводом «Романса Нурмагалы» того же Шпикера — заключительной песни, которую в «Свете гарема» (4-й вставной поэме «Лаллы Рук») поет героиня, Нурмагала, Селиму, задрапировавшись девушкой-аравитянкой. Жуковский точно воспроизводит немецкий текст Шпикера, лишь в передаче отдельных слов несколько ослабляя ее восточный колорит (например, передавая немецкое слово «Wiiste»- пустыня — русским — степь):
Romanze der Nurmahal
In die Wuste flieh mit mir!
Glanzt Dir glcich kein goldner Thron,
Findest Du, о Konig, schon
Dort ein Herz, das treu Dich liebt,
Gern sich Dir zu eigen giebt!60
«Романс Нурмагалы» на берлинском празднике 1821 г. пояснял одну из последних «живых картин» театрализованной тогда поэмы Мура. Шпикер довольно точно воспроизвел в своем стихотворном переводе текст английского поэта, с тою лишь разницей, что немецкий перевод значительно короче оригинала Мура; впрочем, это вполне естественно и объяснимо, поскольку все «песни-романсы» приспособлялись для исполнения за сценой во время представления «живых картин» и должны были иметь приблизительно одинаковый объем. Из одиннадцати четверостиший Мура Шпикер в своем переводе удержал лишь три, и Жуковский ему последовал. У Мура песнь Нурмагалы начинается следующими стихами:
Fly to the desert, fly with me,
Our Arab tents are rude for thee;
But oh! The choice what heart can doubt
Of tents with love, or thrones without?61
Таким образом, в конечном счете, «Песнь бедуинки» Жуковского — это перевод с перевода и снова восходит к «Лалле Рук» Мура.
Мы знаем теперь немецкий источник трех стихотворений Жуковского, представлявшихся ранее загадочными в его творчестве: они оказались не оригинальными, а переводными. Неясным остается для нас все же, почему все они возникли в 1831 г., т. е. ровно через десять лет после того как созданы были немецкие оригиналы Шпикера. Случайностью ли нужно объяснить то обстоятельство, что все они переписаны в одной тетради этого года и что они остались не изданными при жизни Жуковского? Решаемся высказать догадку, что три перевода Жуковского из берлинского альбома 1823 г. «Живые картины и пантомимы в спектакле «Лалла Рук», сохранившиеся в указанной тетради, действительно сделаны были в самом конце 20-х или в начале 30-х годов и что они предназначались для той же цели, какой служили немецкие оригиналы, написанные Шпикером: пояснять «Живые картины», ставившиеся на те же сюжеты в петербургском дворце.
В петербургских придворных кругах и среди членов императорской семьи берлинская инсценировка «Лаллы Рук» помнилась долго. В «Записках» К. К. Мердера, воспитателя цесаревича Александра Николаевича, под 10 марта 1829 г. сделана запись о живых картинах, устроенных во дворце, в комнатах великих князей и княжен. Мемуарист не упомянул ни имени Томаса Мура, ни заглавия его поэмы, явно положенной в основу этого дворцового представления развлекательного или учебного характера, но из перечисления живых картин, поставленных в тот день с участием его воспитанников, явствует с полной очевидностью, что картины эти ставились на темы второй вставной поэмы в повести о Лалле Рук62. Скорее всего эта инсценировка и сделана была по одному из указанных выше альбомов гравюр к «Лалле Рук», запечатлевших берлинский спектакль 1821 г. Вполне допустимо предположение, что выполненные Жуковским переводы пояснительных текстов Шпикера делались для петербургской дворцовой инсценировки 1829 г. и потому именно не попали в печать: они предназначались для приватного разучивания и не подлежали массовому распространению. Возможно также, что петербургская дворцовая инсценировка из «Лаллы Рук» 1829 г. была не единственной, а традиционной, и что живые картины ставились не только на темы «Рай и пери», но и других «вставных» поэм той же «восточной повести» Мура.
Жуковский никогда не мог забыть берлинский праздник 1821 г.: впечатления его были слишком яркими и оставались в его памяти несколько десятилетий, время от времени отзываясь и в его письмах и в поэтических произведениях. Весною 1840 г. Жуковский снова находился в Германии, в г. Дармштадте. Однажды вечером он посетил местный оперный театр, и виденный им спектакль живо напомнил ему былое, его «первую жизнь берлинскую», почти за двадцать лет перед тем. Давали оперу-балет Спонтини:
«Нурмагала, или Праздник кашмирских роз», написанную на сюжет последней из вставных поэм к «Лалле Рук» — «Свет гарема»63. Для этой оперы композитор частично воспользовался музыкой и романсами для живых картин 1821 г.
В большом письме к имп. Александре Федоровне от 13(1) мая 1840 г. Жуковский рассказал об ощущениях, пережитых им на этом спектакле: «Давали Спонтиниеву оперу «Нурмагала». Я не знал этой музыки прежде. Когда ж я услышал ее, то Дармштадт пропал из глаз моих и я очутился на празднике Лаллы Рук. Это прекрасное тогдашнее видение так живо пролетело перед моею памятью, что как будто сама молодость en personne навестила меня,
Und manche Hebe Schatten standen auf»64.
«Странное, непонятное очарование в звуках,- продолжает Жуковский в том же письме,-они не имеют ничего существенного, но в них живет и воскресает прошедшее. Я не думал никого произвольно вспоминать; но вслед за этою картиною праздника, именно те, которые тогда были и которых теперь нет, как будто сами слетелись со всех сторон на поминки и тенями мимо меня провеяли». Вспоминая далее участников тогдашних живых картин, в частности «идеальную Пери со своим прекрасным ангелом» (роль пери исполняла кн. Елена Радзивилл, ангела — Матильда Фосс), а также других присутствовавших на празднике придворных дам, Жуковский не забыл упомянуть и Александру Воейкову, «которой я тогда описал этот праздник, которая была тогда во всем цвете жизни, а теперь в далекой могиле, под небом Италии, светлым, как была она сама»65.
Три года спустя в письме к той же императрице из Дюссельдорфа (24(12) октября 1843 г.), упомянув о том, что ее отец, прусский король, подарил ему «Спонтиниеву музыку, написанную на праздник Лалла Рук», Жуковский рассказывал: «Одна из сестер моей жены прекрасно играет на фортопьяно, она и младшая сестра поют очень приятно, и я таким образом часто даю себе в своем уединенном уголку этот праздник и под музыку много давно прошедшего воскресает: в звуках есть что-то бессмертное, хотя сами они бытия не имеют. С ними то, что прошло, является снова точно, каким оно некогда было, во всей своей прежней свежести и молодости». И тут же Жуковский снова цитирует столь памятный ему стих Гете:
Und manche Hebe Schatten stehen auf»66.
Эти милые тени неотвратимо стояли перед Жуковским и тогда, когда в том же Дюссельдорфе, в феврале 1843 г., он писал посвящение к своей индийской повести «Наль и Дамаянти». Эта стихотворная повесть, как известно, была вольным переложением отрывка из древнеиндийской «Махабхараты», сделанным по немецким переводам Бонна и Рюккерта. Посвящение обращено к в. кн. Александре Николаевне, бывшей, как и ее мать, ученицей Жуковского. По этому поводу поэт снова вспоминал театрализованный праздник в честь Лаллы Рук, устроенный за двадцатилетие перед тем в Берлине:
Я видел сон: казалось, будто я
Цветущею долиной Кашемира
Иду один; со всех сторон вздымались
Громады гор, и в глубине долины,
Как в изумрудном, до краев лазурью
Наполненном сосуде,- небеса
Вечерние спокойно отражая, —
Сияло озеро……..
Вдруг вдалеке послышались мне клики;
И вижу я: от Запада идет
Блестящий ход; змеею бесконечной
В долину вьется он; и вдруг я слышу:
Играют марш торжественный; и сладкой
Моя душа наполнилася грустью.
Пока задумчиво я слушал, мимо
Прошел весь ход, и я лишь мог приметить
Там в высоте, над радостно шумящим
Народом, паланкин; как привиденье
Он мне блеснул в глаза; и в паланкине
Увидел я царевну молодую,
Невесту Севера, и на меня
Она глаза склонила мимоходом;
И скрылось все…67
Это было последнее в творчестве Жуковского «Явление поэзии в виде Лаллы Рук», столь устойчиво и свежо хранившееся в его памяти в течение почти четверти века.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Е. Ковалевский. Граф Блудов и его время. СПб., 1871, прилож., с. 236. Первая на русском языке биография и характеристика Мура в статье «Нечто о Томасе Муре» в журнале «Благонамеренный», изд. As. Измайловым (1822, ч. 19, No 28, с. 41-60), начинается фразой, вскоре ставшей стереотипной: «Англия равно удивляется и Валтеру Скотту, и лорду Байрону, и Томасу Муру». Позже в биографии Мура писали, что «англичане включают его в триумвират новейших поэтов британских с Байроном и В. Скоттом («Московский телеграф», 1827, ч. 18, No 23, отд. IV, с. 250).
2 «Русский Архив», 1866, с. 1650-1651. Д. Н. Блудов уехал в Лондон в начале 1818 г. См. письмо Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву из Петербурга от 22 ноября 1817 г.: «Блудов едет в Лондон советником посольства» («Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву». СПб., 1866, с. 225).
3 Конечно, английские переводы из Анакреона не представляли особого интереса для русских читателей, знавших греческого поэта из русских переводов Ломоносова, Державина, Батюшкова и др. Любопытно, впрочем, что в сибирском дневнике «русского англичанина» Романа Медокса 1830 г., озаглавленного «Златой век моей жизни», находится много цитат из Анакреона в переводе Мура (С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века. М., 1929, с. 199, 209, 221). С другой стороны, у нас неоднократно называли Мура «Анакреоном», имея в виду его собственную лирику, в которой немалое значение имела любовная тематика. См., напр., в письме А. А. Бестужева к его брату Павлу (10 апреля 1828 г.): «Нередко с Анакреон-Муром летаю в Индию и в Америку» (сб. «Памяти декабристов», т. II. М., 1926, с. 189). Прозвание Мура Анакреоном пущено в оборот Байроном; известны стихи его об Анакреоне-Муре, получившем «лиру и лавры со всеми трофеями победоносной песни»:
…Anacreon Moore
To whom the lyre and laurels have been given,
With all the trophies of triumphant song…
Эти стихи были приведены в английском подлиннике в качестве эпиграфа к статье о Муре в «Благонамеренном», 1822, ч. 19 No 28, с. 41. «Не достигши еще двадцатилетнего возраста, издал оды Анакреона, переведенного им стихами; с тех пор получил он название Анакреона-Мура»,- говорится в этой же статье (с. 43). В стихотворении, написанном, по-видимому, в 1826 г., Пушкин упомянул Мура (рифмуя его с Амуром) в контексте, который не оставляет сомнения в том, что он знал цикл его анакреонтических стихотворений и вообще эротическую лирику:
Он бог Парни, Тибулла, Мура,
Им мучусь, им утешен я.
Он весь в тебя — ты мать Амура,
Ты богородица моя!
Пушкин, т. III, с. 45
4 Библиография Мура разработана довольно плохо. Большинство справочников утверждает, что в первый год выхода в свет (1817) в Англии появилось 6 изданий «Лаллы Рук»; к 1829 г. числилось уже 15 изданий, а к началу 1840 г.- свыше двадцати. Данные о переводах «Лаллы Рук» неполны и неточны. В таком солидном справочнике, как «Cambridge Bibliography of English Literature» названы переводы немецкий (Вена, 1825), польский (1826), исландский (? Або, 1829-1830), голландский (Амстердам, 1834 и др.). В издании «The Memoirs, Journal and Correspondence of Thomas Moore» (London, ed. Lord John Russel, 1856, v. VIII, p. 92-93) издатель перечисляет переводы на французский, итальянский, немецкий и персидский языки; переводы на русский язык ни в одном библиографическом перечне не учтены. Первоначальные сведения об этих переводах собраны в статье: М. П. Алексеев. Томас Мур, его русские собеседники и корреспонденты.- В сб.: «Международные связи русской литературы». М.-Л., 1963, с. 233-285; в большей своей части они внесены и в настоящую работу, но с дополнениями и исправлениями.
5 К. К. Зейдлиц. Жизнь и поэзия Жуковского. СПб., 1883, с. 117.
6 1 ноября 1821 г. Жуковский писал Е. А. Протасовой из Берлина: «Здешний двор не имеет того блеска, какой имеет наш. Король живет в небольшом дворце, в котором горницы убраны прекрасно, но просто; он жил в этом дворце вместе с королевою Прочие дети, великий князь (Николай Павлович) и мы все в большом дворце, который не так пространен, как наш Зимний, но выше и лучше архитектурою наружною» (В. А. Жуковский. Сочинения в двух томах, т. I. Под ред. А. Д. Алферова. М., 1902, с. 426). См. также: С. С. Татищев. Имп. Николай и иностранные дворы. Исторические очерки. СПб., 1889, с. 242-244; Н. К. Шильдер. Имп. Николай Павлович. Его жизнь и царствование, т. I. СПб., 1903, с. 146.
7 Первый французский перевод «Лаллы Рук» был сделан в прозе Амедеем Пишо (1820): «Lalla Roukh ou la Princesse Mogole. Histoire orientale par Thomas Moore, par le traducteur des oeuvres de Lord Byron». Pontieu, 1820. 2 vols, (об этом переводе см.: L. А. Вissоn. Amedce Pichot. A Romantic Prometheus, Oxford, p. 109, 132). В том же соду в Париже вышло другое издание «Лаллы Рук» в вольном переводе анонимного переводчика: «Choix de Poesies de Byron, W. Scott et Moore. Traduction libre par l’un des redacteurs de la Bibliotheque Universelle». Geneve et Paris, 1820. См. также: А. В. Thomas. Moore en France (1819-1830). Paris, 1911; E. Partridge. The French Romantics, Knowledge of English Literature (1820-1848). Paris, 1924.
8 А. Гримм в своей биографии Александры Федоровны (A. Th. von Grimm. Alexandra Feodorowna, Kaiserin von Russland, Bd. I. Leipzig, 1865, S. 64) приписывает идею этого празднества герцогу Карлу; другие историки, напротив, считают, что мысль о театрализации «Лаллы Рук» в Берлине будто бы принадлежала самой Александре Федоровне, так как Мур был ее «любимым поэтом»; последнее представляется маловероятным; первые немецкие переводы «Лаллы Рук», если не считать фрагментов, опубликованных в книге Ф. И. Якобсена (см. ниже, прим. 9), появились после Берлинского праздника 1821 г.
8 Friedrich Johann Jacobsen. Briefe an eine deutsche Edelfrau uber die neuesten englischen Dichter, herausgegeben mit ubersetzten Anziigen vorziigliche Stellen aus ihren Gedichten. Altona, 1820. В этой большой книге (740 с.) больше всего внимания уделено именно Муру. «После Байрона — Мур мой любимец»,- признается автор в своем первом «Письме», помеченном 5 июня 1819 г. Подробной биографии и характеристике произведений Мура посвящены все первые пять писем книги (с. 1-181), а также все 30-е письмо (с. 533-541).
10 Путешествие принцессы Шарлотты из Берлина в Петербург, начавшееся 31 мая (12 июня) 1817 г., подробно описано в кн. С. С. Татищева («Имп. Николай и иностранные дворы», с. 237); оно, действительно, натшминало свадебную поездку Лаллы Рук. Поезд состоял из двенадцати экипажей; принцесса вместе с тремя дамами своей свиты ехала в карете, запряженной восемью лошадьми, через Данциг и Кенигсберг; в Мемеле невесту встретил в. кн. Николай Павлович и предшествовал ей до самого Петербурга.
11 A. Th. von Grimm. Alexandra Feodorowna… Bd. I, S. 164-167.
12 См., напр., кн.: Gotfried Sсhadоw. Kunstwerk und Kunstansichten. Berlin, 1849, ea которую ссылается М. Нейман (М. Neumann. Menschen um Schinkel. Berlin, 1842, S. 109); оба эти источника известны мне из книги: Dietrich Gerhard t. Vergangene Gegenwartigkeiten. Gottingen, 1966, S. 47.
13 «Lalla Rookh. Divertissements meles de chants et de danses…» Berlin, 1822. А. Архангельский в своем издании Полн. собр. соч. Жуковского (в 12 томах) упоминает только это берлинское издание на французском языке, которое «в ряде превосходных иллюстраций представляет бывшие во время этих празднеств разнообразные процессии, группы, картины и т. п.» (т. III. СПб., 1902, с. 146). Ни Архангельскому, ни позднейшим исследователям Жуковского не было известно издание тех же иллюстраций с немецким текстом: «Lalla Rukh. Em Festspiel mit Gesang und Tanz. Aufgefiihrt auf dem Konigl. Schlosse zu Berlin am 27-sten Januar 1821 bei der Anwesenheit I. I. К. К. Н. H. des Grossfursten Nicolaus und der Grossfurstin Alexandra Feodorowna. Mit 23 colorierten Kupfern. Berlin, 1822. Правда, о последнем издании упомянул в своей монографии Н. К. Шильдер («Имп. Николай Павлович. Его жизнь и царствование», т. 1. СПб., 1903, с. 149 и 491). Два рисунка в красках, изображающие принца Алириса (Николай Павлович) и Лаллу Рук (Александра Федоровна), воспроизведены Шильдером (с. 136-137) именно из этого немецкого издания,, но и указание на него и помещенная в нем иллюстрация в литературе о Жуковском остались незамеченными.
14 «Lalla Rukh, die mongolische Prinzessin. Romantische Dichtung von Thomas Moore. Aus dem Englischen in den Sylbenmassen des Originals ubersetzt, von Friedrich Baron de la Motte Fouque». Berlin, 1822. В начале этой книги (после титульного листа, на двух ненумерованных страницах) напечатано «Посвящение» ее (Zueignung) в. кн. Александре Федоровне, после которого идет полный стихотворный перевод «Лаллы Рук» со всеми ее прозаическими связующими частями и примечаниями (с. 1-483). В «Посвящении» поэт рассказывает, что мысль о переводе стихотворной повести Мура зародилась у него на берлинском празднике, устроенном в честь принцессы, посетившей «любимые отцовские чертоги». Ла Мотт Фуке вспоминает, что принцесса в тот момент, когда Фераморс сбросил свою личину, будто бы обратилась к присутствующим и спрашивала их, неужели не найдется очевидца, который поведал бы будущему о великолепном торжестве? И тогда один из «кашмирских рыцарей» добровольно вызвался переложить поэму на «звук отечественной лютни»:
Und Lalla Rukh hat dem kaschmirschen Ritter
Vergonnt, aus englisch blvih’nden Gartenwald
Zu ubertragen in den Klang der Zither
Was edlen Heimathgeistern lieblich schallt
Wie gern durch Ltifte, klar nach Kriegsgewitter,
Hab sich der Zither freundliche Gewalt,
Und weckt den Klang der englisch holden Lieder
Fur Lalla Rukh in andrer Zunge wieder…
Таким образом, берлинский праздник 1821 г. оказался поводом для возникновения немецкого перевода «Лаллы Рук», а Жуковский, несомненно, хорошо знал об этом. Ла Мотт Фуке (из прозаического романа которого «Ундина» Жуковский много лет спустя сделал свою стихотворную поэму) познакомился с русским поэтом в Берлине 24 октября (5 ноября) 1820 г., как об этом свидетельствует запись в дневнике Жуковского под этим числом («Дневники В. А. Жуковского». С прим. И. А. Бычкова. СПб., 1903, с. 82-83). Затем Жуковский неоднократно встречался с ним, бывая и у него в доме и вместе с ним в других местах, до и после праздника Лаллы Рук (записи того же дневника 9 января 1821 г. (28 декабря 1820 г.), 19(7) января, 18(6) февраля и 20(8) февраля 1821 г.). Мы вправе отсюда заключить, что Жуковскому не мог остаться неизвестным печатавшийся как раз в это время перевод «Лаллы Рук», выполненный Фуке. У нас нет данных, попал ли этот перевод в Россию, но в 1830 г. в «Вестнике Европы» (No 11, с. 223-228) была опубликована довольно пространная рецензия на новый немецкий, также стихотворный, перевод того же произведения («Lalla Rookh von Th. Moore». Metrisch ubersetzt von G. W. Bueren. Emden, 1829); рецензент утверждает: «Это самый лучший из немецких переводов поэмы знаменитого Томаса Мура».
15 К изданию «Die lebenden Bilder und pantomimischen Darstellungen bei dem Festspiel: Lalla Rukh…» приложен перечень лиц, подписавшихся на это издание и живущих вне Берлина («Verzeichniss der Subschribenden ausserhalb Berlins»); в перечне стоит фамилия Жуковского, правда, с опечаткой («v. Toukoffsky, in St. Petersburg»).
16 В дневнике Мура (3 апреля 1821 г., Париж) сделана следующая запись со слов прусской принцессы из Берлина: «Русская великая княгиня (дочь короля прусского), исполнявшая роль Лаллы Рук, весьма симпатична; сестра князя Радзивилла, изображавшая пери — маленькая, весьма красивая девушка» (Thomas Moore. Memoirs, Journals and Correspondence. Ed. by Lord John Russell, v. 2. London, 1855, p. 217). В августовской записи 1821 г., также сделанной в Париже, Мур отметил: «Леди Голланд читала мне письмо из г. Спа от лорда Вильяма Рассела; он пишет, что «русская великая княгиня находится там и что у нее имеются два экземпляра «Лаллы Рук» в роскошных переплетах, украшенных драгоценными камнями; один из этих экземпляров он видел сам» (v. 2, р. 262). В письмах Мура к разным лицам также упоминаются берлинский праздник 1821 г. и те издания, в которых он был описан. Так, в письме к издателю газеты «Morning Chronicle» (A. Dole) от 15 июня 1846 г. Мур просит поместить его рассказ о берлинском празднике в честь Лаллы Рук; в письме к леди Голланд (апрель 1823 г.) Мур описал ей альбом гравюр, вышедший в Берлине, изображающий живые картины на темы из «Лаллы Рук», т. е. один из двух альбомов (на французском или немецком языках), указанных нами выше. См.: «The letters of Thomas Moore», v. 2. Ed. Wilfred S’. Dowden, Oxford, 1964, p. 516-517, 885-886.
17 «Дневники В. А. Жуковского», с. 100.
18 Это письмо Жуковского в выдержках приводилось исследователями по рукописи, хранящейся в ИРЛИ; между тем, оно издано полностью в книге: Modeste Hоfmann. Le Musee Pouchkine d’Alexandre Oneguine a Paris. Paris, 1926, прилож. с. 153-156, откуда мы и цитируем его. Под инициалом Ш*** Жуковский имеет в виду художника Шинкеля (Schinkel).
19 «Дневники В. А. Жуковского», с. 100.
20 Там же, с. 100-107.
21 И. А. Бычков. Письма В. А. Жуковского к в. кн. Александре Федоровне из первого его заграничного путешествия в 1821 году.- «Русская старина», 1902, No 5, с. 355. В «Собрании автографов имп. Публичной библиотеки» хранится No 2 журнала «Лалла Рук» (в 8-ую долю листа, 27 листов). На заглавном листе стоит помета: «1821, апрель, Берлин».
Этот номер рукописного журнала «Лалла Рук» заключает в себе фрагмент сделанного Жуковским и набело переписанного перевода «Орлеанской девы» Шиллера.
22 «Сын Отечества», 1821, No 20, с. 243-265. Шестьдесят девятая часть имеет цензурное разрешение: 5 апреля 1821 г. Редактор журнала Н. И, Греч вспоминает, что Жуковский, живший в то время в Германии, иногда присылал оттуда свои стихотворения, но «серьезно не принимал участия в журнале». Посредником, передавшим рукопись перевода Жуковского «Пери и ангел» в редакцию «Сына Отечества», мог быть А. Ф. Воейков (Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М.-Л., 1930, с. 648).
23 В. А. Жуковский. Стихотворения, т. I. Ред. Ц. Вольпе. Л., 1939, с. 384.
24 В. А. Жуковский. Собрание стихотворений в четырех томах, т. II. М.- Л., ГИХЛ, 1959, с. 475; на этом основании стихотворение «Пери» из данного издания исключено.
25 «Дневники В. А. Жуковского», с. 102.
26 В. А. Жуковский. Стихотворения. Ред. Н. В. Измайлова. Л., 1956, с. 249-250.
27 В. В. Виноградов. Стиль Пушкина. М., 1941, с. 398.
28 Среди стихотворений Жуковского начала 1821 г. есть небольшой лирический отрывок, занесенный в его записную книжку с датой 16 (4) февраля, Берлин; при жизни автора этот отрывок не печатался и его толкуют как обращенный к Александре Федоровне:
Теснятся все к тебе во храм,
И все с коленопреклоненьем
Тебе приносят фимиам,
Тебя гремящим славят пеньем;
Я одинок в углу стою.
Как жизнью, полон я тобою,
И жертву тайную мою
Я приношу тебе душою.
Этот отрывок впервые опубликован И. А. Бычковым («Бумаги В. А. Жуковского. Прилож. к Отчету имп. Публичной библиотеки за 1884 год». СПб., 1887, с. 10; В. А. Жуковский. Стихотворения, т. II. Ред. Ц. Вольпе. Л., 1940, с. 533. Ср. также наблюдения А. Н. Веселовского («В. А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения». СПб., 1904, с. 273, 277) о склонности поэта боязливо прятать свою любовь, «самоотверженно склоняться к платоническому участию в чужом счастье».
29 М. Ноfmann. Op. cit., прилож., с. 155.
30 Там же, с. 159.
31 «Московский телеграф», 1827, ч. 14, No 5, отд. II, с. 3-5.
32 «Памятник отечественных муз, изданный на 1827 год Борисом Федоровым». СПб., 1827, отд. II, с. 4-5.
33 Б. Л. Модзалевский. Из альбомной старины.- «Русский библиофил», 1916, No 6, с. 76-78.
34 «Дневники В. А. Жуковского», с. 101-102.
35 Вслед за этими стихами в рукописи следовала еще одна строфа (девятая); она была также в тексте, впервые напечатанном в «Московском телеграфе» 1827 г., но отброшена Жуковским при воспроизведении всего стихотворения в его сборнике 1849 г.:
Кто же ты, очарователь
Бед и радостей земных?..
О, небесный жизнедатель!
Мне знаком ты; для других
Нет тебе именованья:
Ты без имени им друг!
Для меня ж тебе названье
Сердце дало: Лалла-Рук!
36 М. Ноfmann. Op. cit., p. 155-156.
37 «Полярная звезда на 1824 год», изд. А. Бестужевым и К. Рылеевым». СПб., 1824, с. 241-249.
38 И. А. Бычков. Письма В. А. Жуковского к вел. кн. Александре Федоровне из первого его заграничного путешествия в 1821 г.- «Русская старина», 1901, No 11, с. 398 (письмо, отрывок которого напечатан в «Полярной звезде», датировано: 23 июня (5 июля) — 29 июня (10 июля) 1821 г.). Отметим, что отрывок из стихотворения «Лалла Рук», приведенный в «Полярной звезде» (с. 244), представляет собою 7-ю и 8-ю его строфы (без заглавия), но их текст имеет отличия от обычной печатной редакции: ст. 52 читается в альманахе «благодатные» (а не «благотворные сердцам»); ст. 54 и cл. имеют следующую редакцию:
Чтоб о небе сердце знало,
В темной области земной
Лучшей жизни покрывало
Приподъемлет он порой…
Ст. 56-60 обычной редакции в тексте альманаха отсутствуют вовсе.
38 «Рукою Пушкина». М., 1935, с. 490-492.
40 Пушкин, т. II, с. 406 и 955. См. Н. И. Черняев. Послание «К А. П. Керн Пушкина и «Лалла Рук» Жуковского».- В его кн.: Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков, 1900, с. 33-64. Об определении «Гений чистой красоты» и о заимствовании его Пушкиным у Жуковского см. в статье А. И. Белецкого «Из наблюдений над стихотворными текстами А. С. Пушкина. I. Стихотворение «Я помню чудное мгновенье». — В его кн.: «Избранные труды по теории литературы». М., 1964, с. 390-391. Возможно, что Пушкин сохранил в памяти стих Жуковского не из «Лаллы Рук», но из его же стихотворения 1823 г.: «Я музу юную, бывало…», где снова говорится:
Цветы мечты уединенной
И жизни лучшие цветы,-
Кладу на твой алтарь священный
О, гений чистой красоты!
Любимое Жуковским и неоднократно появляющееся в его лирике видение «гения», пролетающего мимо, и символизирующее возникновение «прекрасного», возводят к впечатлению, которое произвело на него стихотворение Шеллинга: «Lied» (И. П. Галюн. К вопросу о литературных влияниях в поэзии В. А. Жуковского. Киев, 1916, с. 20- 23).
41 «Москвитянин», 1848, ч. II, No 4, отд. «Науки», с. 14-15.
42 «Дневники В. А. Жуковского», с. 102.
43 M. Hofmann. Op. cit., p. 153.
44 В. А. Жуковский. Стихотворения, т. I, Л., 1939, с. 385.
45 В. А. Жуковский. Стихотворения. Л., 1956, с. 801.
4e Dietrich Gerhard t. Vergangene Gegenwartigkeiten. Gottingen, 1966, S. 34, 50. Немецкий текст интересующего нас стихотворения напечатан в кн.: «Gedichte von Hedwig von Olfers, geb. von Staegemann». Berlin, 1892, S. 44. Гедвига фон Штегеманн (1799-1891) вышла замуж за дипломата и ученого археолога, Игнаца фон Ольферса, бывшего в то время генеральным директором Королевских музеев; Жуковский бывал у них в доме в Берлине. В 1830 г. Гедвига фон Ольферс писала приятельнице г-же Клейст (урожд. Gualtieri) о своем знакомстве с А. И. Тургеневым, «лучшим другом» Жуковского: «Сделанная им характеристика Жуковского, его бескорыстия, чистоты его души, сохраненной в плохом окружении, была поистине трогательной и вместе с тем юмористической Трудно, однако, поверить, что двор Лаллы Рук является обычным двором, и не так то легко, находясь при нем, остаться верным самому себе. Дальше он об этом не высказывался, и я не хотела его спрашивать» («Hedwig von Olfers, geb. von Staegemann, Ein Lebenslaui aus Briefen zusammengestellt», Bd. II. Berlin, 1914, S. 143). Эту цитату приводит в своей интересной статье о немецких знакомых Жуковского Д. Герхардт (Dietrich Gerhardt. Aus deutschen Erinnerungen an Zukovskij.- В сб.: «Orbis Scriptus. Festschrift f. D. Tschizewskij». Munchen, 1966, S. 257). О Гедвиге Штегеманн-Ольферс см.: «Allgemeine Deutsche Biographie», Bd. 35, 1893, S. 387. Несколько ироническое отношение к Жуковскому и его роли при «дворе Лаллы Рук», проглядывающее между приведенными выше строками письма Штегеманн-Ольферс, находит аналогию в более чем сдержанном отзыве о Жуковском самой Александры Федоровны. В своих воспоминаниях она рассказывает: «В то же время я принялась серьезно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт; но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало у него идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и несмотря на мое страстное желание изучить его, он оказывался настолько трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз» («Имп. Александра Феодоровна в своих воспоминаниях».- «Русская старина», 1896, No 10, с. 32-33).
47 Н. И. Черняев. Критические статьи и заметки о Пушкине, с. 61-64.
48 Пушкин, т. VI, с. 637. Эта строфа, по-видимому, должна была следовать за строфой XXX 8-й главы «Евгения Онегина». Официально Пушкин представлялся императрице 8 апреля 1834 г., о чем говорится и в его дневнике, но знакомство с ней, вероятно, произошло раньше, в 1831 г., в Царском Селе. См. о ней и об отношении к ней Пушкина у Б. Л. Модзалевского в примечаниях к «Дневнику» Пушкина (Пг., 1923, с. 134-135) и В. Ф. Саводника к московскому изданию того же «Дневника» (М., 1923, с. 231-232). Приведенная отброшенная строфа из «Евгения Онегина» была поводом для различного рода недоразумений. О ней вспомнил, например, К. Г. Паустовский в романе «Дым отечества» (М., 1964, с. 18); однако эпизод появления Лаллы Рук на берлинском празднике 1821 г., утвердивший прозвище Лаллы Рук за русской императрицей, был забыт настолько прочно, что в романе Паустовского он совершенно запутан и рассказывается с самыми неожиданными ошибками. Очевидно, путая Лаллу Рук — героиню «восточной повести» Мура — с авантюристкой 40-х годов Лолой Монтес, Паустовский пишет о героине своего романа: «Таня читала о гибели пленительной комедиантки Марион Делорм, об испанской рыжеволосой артистке Лале Рук (!), упавшей на колени перед Рихардом Вагнером (!). В томике Пушкина она нашла в примечаниях две строки из «Евгения Онегина», выброшенные поэтом, но спасенные одним из его почитателей: «и в зал, как лилия крылатая, колеблясь, входит Лала Рук». То, что она считала выдумкой писателя, оказалось правдой — Лала Рук была в России (!) и ее видел Пушкин» (!). Удивительно как много несообразностей нагромождено всего лишь в нескольких, приведенных выше строках. Писатель не только спутал Лолу Монтес с Лаллой Рук, но последнюю он счел не героиней поэмы, а историческим лицом, что и дало ему возможность познакомить индийскую принцессу с Пушкиным в Петербурге! Равным образом, имея в виду Лолу Монтес, он заставил ее упасть на колени перед Рихардом Вагнером, а не перед Берлиозом. Лола Монтес (1820-1861) пользовалась громкой, но скандальной известностью в 40-50-х годах; эта испанская танцовщица была фавориткой баварского короля Людвига I, который всецело подчинялся ее капризам. В 1848 г., после отречения короля, она вынуждена была покинуть Германию и поселиться в Лондоне. Еще до того повесть о ней («Лола Монтес», 1847) написал А. В. Дружинин; ее упоминали В. П. Боткин в «Письмах об Испании» (письмо III), Герцен в «Выломи думах», Чернышевский в повести «Алферьев» и в «Повестях в повести» и т. д.
49 «Лалла Рук» Жуковского датируется 27 (15) января — 7 (19) февраля 1821 г.; следовательно, это стихотворение закончено на другой день после того как он кончил свой перевод «Явления поэзии в виде Лаллы Рук» — 18 (6) февраля того же года; «Стихи m-lle Stagemann» упомянуты Жуковским в дневнике 1 (13) февраля 1821 г.
50 «Бумаги В. А. Жуковского. Разобраны и описаны И. А. Бычковым. Прилож. к «Отчету ими. Публичной библиотеки за 1884 г.», с. 99-100.
51 Это указание И. А. Бычкова неточно. Перевод «Баллады, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди» Р. Саути действительно сделан был Жуковским в октябре 1814 г., но долго оставался ненапечатанным вследствие цензурных запрещений, чем и объясняется нахождение списка этого перевода в поздней тетради поэта. В середине 1820 г. Жуковский вновь представил переведенную им балладу в цензурный комитет с просьбой о позволении напечатать ее в «Московском телеграфе» под новым заглавием «Ведьма», но она была снова запрещена «как пьеса», в которой дьявол торжествует над церковью, над богом» («Русская старина», 1887, No 11, с. 485). В первый раз Жуковскому удалось напечатать ее лишь в четвертом издании своих «Стихотворений», вышедших в Петербурге в 1835 г. (ср.: «Временник Пушкинской комиссии, 1966». Л., 1969, с. 25-26).
52 Самуэль Генрих Шпикер (S. H. Spiker, 1786-1858) был переводчиком «Макбета» Шекспира, переводил также произведения В. Скотта, В. Ирвинга и др. См. о нем: «Allgemeine deutsche Biographies, Bd. 35 (1893), S. 164-166.
53 «Бумаги В. А. Жуковского», с. 103.
54 Dietrich Gerhard t. Vergangene Gegenwartigkeiten. Gottingen, 1966, S. 31 (немецкий текст Шпикера из альбома рисунков Гензеля и русский перевод Жуковского приведены здесь параллельно).
55 А. Ю. Якубовский. Восстание Муканны — движение людей в «белых одеждах».- В сб.: «Советское востоковедение», т. V. М.-Л., 1948, с. 35-54 (в этой статье, основанной на первоисточниках, поэма Мура не упоминается); Б. Г. Гафуров. История таджикского народа в кратком изложении, т. I. Изд. 2-е. М., 1952, с. 147-152.
56 Исследований об источниках «Лаллы Рук» и, в частности, первой входящей в ее состав поэмы, сколько знаем, не существует. Мы полагаем, что важнейшим из них, при создании «Покровенного пророка Хорасана», был знаменитый труд французского ориенталиста XVII в. Бартелеми д’Эрбело (d’Herbelot) «Bibliotheque orientale ou Diction-naire uaiversel, contenant tout ce qui fait connaitre des peuples d’Orient. Paris, 1697). В примечаниях к своей поэме Мур несколько раз ссылается на книгу д’Эрбело, в частности, приводя оттуда цитату, излагающую учение Муканны о метемпсихозе. Из той же книги Мур заимствовал легендарные сведения о Муканне, взятые д’Эрбело у арабских историков, в частности, их рассказы о его оптических фокусах с искусственной луной, о его самосожжении после известия о том, что его войска разбиты наместником Хорасана и т. д.
57 А. Ю. Якубовский. Указ. соч. с. 43-44. Представляло бы интерес выяснить, на каких фактических основаниях построена поэма Мура и в чем он дополнил ее собственными вымыслами; мы допускаем, например, что образ Зелики мог быть подсказан Муру какими-то сведениями о примкнувшей к движению Муканны владетельницы селения Нершах (в окрестностях Бухары), с которой жестоко расправился арабский военачальник, а самое селение Нершах, осажденное арабами, превратилось у Мура в крепость Некшеб (Nekscheb), называемую также у д’Эрбело.
58 См. текст стихотворения «Пери» в «Бумагах В. А. Жуковского», с. 100-103; он воспроизведен у Д. Герхардта («Vergangene Gegenwartigkeiten», S. 31-34) вместе с немецкими его оригиналами — тремя «картинами» Шпикера под общим заглавием «Die Peri und das Paradies».
59 «Бумаги В. А. Жуковского», с. 103.
60 D. Gerhardt. Op. cit., S. 34.
61 Th. Moore. Poetical Works. Paris, 1829, p. 57-58. Ср. в русском прозаическом переводе «Света гарема» 1827 г.: «Убежим вместе в пустыню; приди, убежим вместе! Аравийские шатры наши дадут тебе убежище простое; но какое сердце будет нерешимо между любовью в шатре и престолом без любви?» («Сын Отечества», 1827, No 5, с. 57).
62 К. К. Мердер. Записки.- «Русская старина», 1885, No 3, с. 544: «Представлены были следующие картины: 1) пери, изгнанный из рая гений, просит у ангела. хранящего двери, позволения войти. Ангел отказывает, говоря, что пери должна представить приятный дар небу. Роль пери исполняла вел. княжна Мария Николаевна. Роль ангела — вел. княжна Ольга Николаевна; 2) пери приносит в дар небу каплю крови, пролитой в защиту отечества, но врата рая не отворяются; 3) Махмуд, султан турецкий — его высочество в. кн. Александр Николаевич; 4) умирающий воин — П. Мердер; 5) пери представляет небу в дар слезу раскаяния грешника — и двери рая растворяются» и т. д. Как раз в это время «живые картины» входили в моду в великосветских салонах Москвы и Петербурга. Изобретенный французскими художниками Давидом и Изабе новый сценический жанр интересовал многих; он предоставлял возможность демонстрировать зрителям остановившийся момент действия (иногда идиллический, иногда драматический, кризисный или завершающий, но всегда живописный), его зрительную фиксацию. Описывая живые картины, инсценированные в доме Д. В. Голицына в 1830 г., «Дамский журнал» отмечал, что эти картины, воплощавшие в лицах и декорациях живописные полотна Дж. Доу, Тициана и Рубенса, «действовали с двоякою силою: истины и обмана! Пленяясь неподвижною красотою, блестящею в картине, думаешь тогда же, что сия красота есть дело природы, не искусства,- и чувствуешь такие впечатления, каких нельзя чувствовать ни в какой картинной галерее» (1830, No 3, с. 39-47). Это популярное развлечение упоминают и другие свидетели, например, Пушкин в своем дневнике от 10 апреля 1834 г., рассказывающий о «живых картинах» на вечере у Уварова. Именно о «живой картине» думал и Гоголь, пытаясь представить себе заключительную сцену «Ревизора». В своем «Отрывке из письма, писанного автором после первого представления «Ревизора» к одному литератору» (1836), Гоголь писал, что «это просто немая картина, что все это должно представлять одну окаменевшую группу, что здесь оканчивается драма и сменяет ее окаменевшая мимика, что совершиться все это должно в тех же условиях, каких требуют так называемые «живые картины» (Гоголь. Полн. собр. соч., т. IV. Л., 1951, с. 103). См. об этом также в статье: Ю. Манн. Формула описания у Гоголя.- «Известия АН СССР, серия литературы и языка», 1971, т. XXX, в. 1, с. 30.
63 О двухактной опере Спонтини «Нурмагала» (либретто М. Герглоца) — см.: F. Fetis. Biographie universelle des musiciens., v. V. Paris, 1875, p. 8.
64 Это стих из посвящения первой части «Фауста» Гете, любимый Жуковским и много раз цитировавшийся им по памяти с незначительными вариантами (у Гете: «Und manche Hebe Schatten steigen auf»), в первый раз — в стихотворном посвящении «Двенадцати спящих дев», где, обращаясь к своему «благодатному гению», «воздушной подруге юных дней», Жуковский говорит:
Ты образы веселых лет примчала
И много милых теней восстает.



spacer
Томас Мур и русские писатели XIX века (19 век Разное)